Неточные совпадения
Но так как все же он был человек военный, стало быть,
не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько
времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться
ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе
не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался
не в шутку тонким уменьем различать способности.
Наружно он
не выказывал
не только подобострастия к барину, но даже был грубоват, фамильярен в обхождении с ним, сердился на него,
не шутя, за всякую мелочь, и даже, как сказано, злословил его у ворот; но все-таки этим только на
время заслонялось, а отнюдь
не умалялось кровное, родственное чувство преданности его
не к Илье Ильичу собственно, а
ко всему, что носит имя Обломова, что близко, мило, дорого ему.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь
не спала для того, чтобы успеть вымыть ее
ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
Когда они подъехали
ко второму болоту, которое было довольно велико и должно было взять много
времени, Левин уговаривал
не выходить. Но Весловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как гостеприимный хозяин, остался у экипажей.
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это
время, когда он приезжал
ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение
не души его…
И я до сих пор
не знаю, хорошо ли сделала, что послушалась ее в это ужасное
время, когда она приезжала
ко мне в Москву.
Во
время обедов и ужинов он старался направлять речь на физику, геологию или химию, так как все другие предметы, даже хозяйственные,
не говоря уже о политических, могли повести если
не к столкновениям, то
ко взаимному неудовольствию.
— Как
не быть для вашего сиятельства! Пожалуйте, войдите… Петя, Павлина подай! да Похвального чтоб готовили. А с вами, батюшка, — продолжал он, обращаясь
ко мне, — мы в другое
время покончим… Фомка, лавку его сиятельству.
Дом американского консула Каннингама, который в то же
время и представитель здесь знаменитого американского торгового дома Россель и
Ко, один из лучших в Шанхае. Постройка такого дома обходится ‹в› 50 тысяч долларов. Кругом его парк, или, вернее, двор с деревьями. Широкая веранда опирается на красивую колоннаду. Летом, должно быть, прохладно: солнце
не ударяет в стекла, защищаемые посредством жалюзи. В подъезде, под навесом балкона, стояла большая пушка, направленная на улицу.
Несмотря на приобретенные уже тысячки, Трифон Борисыч очень любил сорвать с постояльца кутящего и, помня, что еще месяца
не прошло, как он в одни сутки поживился от Дмитрия Федоровича, во
время кутежа его с Грушенькой, двумя сотнями рубликов с лишком, если
не всеми тремя, встретил его теперь радостно и стремительно, уже по тому одному, как подкатил
ко крыльцу его Митя, почуяв снова добычу.
— Нет, вам
не угодно, чтоб я его принимал, я и отказываю, — сказал Ватутин. — Он однажды пришел
ко мне с охоты ночью и попросил кушать: сутки
не кушал, — сказал Тит Никоныч, обращаясь к Райскому, — я накормил его, и мы приятно провели
время…
— Вот это другое дело; благодарю вас, благодарю! — торопливо говорил он, скрадывая волнение. — Вы делаете мне большое добро, Вера Васильевна. Я вижу, что дружба ваша
ко мне
не пострадала от другого чувства, значит, она сильна. Это большое утешение! Я буду счастлив и этим… со
временем, когда мы успокоимся оба…
—
Время такое-с, все разъехамшись… Во всем коридоре одна только Языкова барыня… Кто в парк пошел, кто на бульваре сидит…
Ко сну прибудут, а теперь еще солнце
не село.
Возвратясь в фанзу, я принялся за дневник. Тотчас
ко мне подсели 2 китайца. Они следили за моей рукой и удивлялись скорописи. В это
время мне случилось написать что-то машинально,
не глядя на бумагу. Крик восторга вырвался из их уст. Тотчас с кана соскочило несколько человек. Через 5 минут вокруг меня стояли все обитатели фанзы, и каждый просил меня проделать то же самое еще и еще, бесконечное число раз.
Следующий день — 7 августа. Как только взошло солнце, туман начал рассеиваться, и через какие-нибудь полчаса на небе
не было ни одного облачка. Роса перед рассветом обильно смочила траву, кусты и деревья. Дерсу
не было на биваке. Он ходил на охоту, но неудачно, и возвратился обратно как раз
ко времени выступления. Мы сейчас же тронулись в путь.
— Друг мой, ты говоришь совершенную правду о том, что честно и бесчестно. Но только я
не знаю, к чему ты говоришь ее, и
не понимаю, какое отношение может она иметь
ко мне. Я ровно ничего тебе
не говорил ни о каком намерении рисковать спокойствием жизни, чьей бы то ни было, ни о чем подобном. Ты фантазируешь, и больше ничего. Я прошу тебя, своего приятеля,
не забывать меня, потому что мне, как твоему приятелю, приятно проводить
время с тобою, — только. Исполнишь ты мою приятельскую просьбу?
Просыпаясь, она нежится в своей теплой постельке, ей лень вставать, она и думает и
не думает, и полудремлет и
не дремлет; думает, — это, значит, думает о чем-нибудь таком, что относится именно к этому дню, к этим дням, что-нибудь по хозяйству, по мастерской, по знакомствам, по планам, как расположить этот день, это, конечно,
не дремота; но, кроме того, есть еще два предмета, года через три после свадьбы явился и третий, который тут в руках у ней, Митя: он «Митя», конечно, в честь друга Дмитрия; а два другие предмета, один — сладкая мысль о занятии, которое дает ей полную самостоятельность в жизни, другая мысль — Саша; этой мысли даже и нельзя назвать особою мыслью, она прибавляется
ко всему, о чем думается, потому что он участвует во всей ее жизни; а когда эта мысль, эта
не особая мысль, а всегдашняя мысль, остается одна в ее думе, — она очень, очень много
времени бывает одна в ее думе, — тогда как это назвать? дума ли это или дремота, спится ли ей или
Не спится? глаза полузакрыты, на щеках легкий румянец будто румянец сна… да, это дремота.
Я был тогда уже
не молод, жил порядочно, потому
ко мне собиралось по
временам человек пять — шесть молодежи из моей провинции.
— Постарайся, посмотри. Если можешь, прекрасно. Успокойся, дай идти
времени и увидишь, что можешь и чего
не можешь. Ведь ты
ко мне очень сильно расположена, как же ты можешь обидеть меня?
Наконец меня позвали к отцу, в его кабинет. Я вошел и робко остановился у притолоки. В окно заглядывало грустное осеннее солнце. Отец некоторое
время сидел в своем кресле перед портретом матери и
не поворачивался
ко мне. Я слышал тревожный стук собственного сердца.
Положение его в Москве было тяжелое. Совершенной близости, сочувствия у него
не было ни с его друзьями, ни с нами. Между им и нами была церковная стена. Поклонник свободы и великого
времени Французской революции, он
не мог разделять пренебрежения
ко всему европейскому новых старообрядцев. Он однажды с глубокой печалью сказал Грановскому...
Не знаю. В последнее
время, то есть после окончания моего курса, она была очень хорошо расположена
ко мне; но мой арест, слухи о нашем вольном образе мыслей, об измене православной церкви при вступлении в сен-симонскую «секту» разгневали ее; она с тех пор меня иначе
не называла, как «государственным преступником» или «несчастным сыном брата Ивана». Весь авторитет Сенатора был нужен, чтоб она решилась отпустить NataLie в Крутицы проститься со мной.
Действительно, он сказал правду: комната была
не только
не очень хороша, но прескверная. Выбора
не было; я отворил окно и сошел на минуту в залу. Там все еще пили, кричали, играли в карты и домино какие-то французы. Немец колоссального роста, которого я видал, подошел
ко мне и спросил, имею ли я
время с ним поговорить наедине, что ему нужно мне сообщить что-то особенно важное.
…Вспоминая
времена нашей юности, всего нашего круга, я
не помню ни одной истории, которая осталась бы на совести, которую было бы стыдно вспомнить. И это относится без исключения
ко всем нашим друзьям.
Одним утром является
ко мне дьячок, молодой долговязый малый, по-женски зачесанный, с своей молодой женой, покрытой веснушками; оба они были в сильном волнении, оба говорили вместе, оба прослезились и отерли слезы в одно
время. Дьячок каким-то сплюснутым дискантом, супруга его, страшно картавя, рассказывали в обгонки, что на днях у них украли часы и шкатулку, в которой было рублей пятьдесят денег, что жена дьячка нашла «воя» и что этот «вой»
не кто иной, как честнейший богомолец наш и во Христе отец Иоанн.
Христианская эсхатология была приспособлена к категориям этого мира,
ко времени этого мира и истории, она
не вышла в иной эон.
Но в это
время St.-Jérôme, с решительным и бледным лицом, снова подошел
ко мне, и
не успел я приготовиться к защите, как он уже сильным движением, как тисками, сжал мои обе руки и потащил куда-то.
Он умер неожиданно,
не хворая; еще утром был тихо весел, как всегда, а вечером, во
время благовеста
ко всенощной, уже лежал на столе.
Спустя некоторое
время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я
не ходил к нему в гости, бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуемный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, — в кухне было тепло, уютно, все сидели близко друг
ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а бабушка на редкость щедро рассказывала сказки, одна другой лучше.
Я вскочил на ноги и взял ружье. Через минуту я услышал, как кто-то действительно вышел из воды на берег и сильно встряхивался. В это
время ко мне подошли Дерсу и Чжан Бао. Мы стали спиной к огню и старались рассмотреть, что делается на реке, но туман был такой густой и ночь так темна, что в двух шагах решительно ничего
не было видно.
Оказалось, что первым проснулся Дерсу; его разбудили собаки. Они все
время прыгали то на одну, то на другую сторону костра. Спасаясь от тигра, Альпа бросилась прямо на голову Дерсу. Спросонья он толкнул ее и в это
время увидел совсем близко от себя тигра. Страшный зверь схватил тазовскую собаку и медленно,
не торопясь, точно понимая, что ему никто помешать
не может, понес ее в лес. Испуганная толчком, Альпа бросилась через огонь и попала
ко мне на грудь. В это
время я услышал крик Дерсу.
Стрелки
не поняли, в чем дело, и в недоумении смотрели на мои движения. Но в это
время подошли Дерсу и Чжан Бао. Они бросились
ко мне на помощь: Дерсу протянул сошки, а Чжан Бао стал бросать мне под ноги плавник. Ухватившись рукой за валежину, я высвободил сначала одну ногу, потом другую и
не без труда выбрался на твердую землю.
Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое
время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что всё это
не сахалинское, а из нашей стороны; когда
ко мне приходили в гости священники, она
не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине
не могут быть настоящие священники.
— У Груни кладовая-то деревянная, в подклете по́д домом, а строенье старое да тесное. Долго ль тут до беды? Ну как, грехом, случится пожар? А у меня палатка каменная под сводами и строена на усаде вдалеке от жилого строенья.
Не перевезти ли до
времени твои пожитки
ко мне?.. Страху будет меньше. Как думаешь?
— А ты приходи-ка завтра пораньше
ко мне, а
не то я к тебе зайду. С тюленем бы надо покончить.
Время тянуть нечего.
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее
ко мне в Фатьянку. При мне
не пойдет она в адские ворота,
не возвратится в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и все
время, пока обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
За Волгу в скиты послать за канонницей некогда — она
не поспеет
ко времени; наставник спасова согласия, что проживал в городе, сам на смертном одре лежал.
Благо еще, что
ко взысканию
не подают, а только документы из года в год переписывают. Но что, ежели вдруг взбеленятся да потребуют: плати! А по нынешним
временам только этого и жди. Никто и
не вспомнит, что ежели он и занимал деньги, так за это двери его дома были для званого и незваного настежь открыты. И сам он жил, и другим давал жить… Все позабудется; и пиры, и банкеты, и оркестр, и певчие; одно
не позабудется — жестокое слово: «Плати!»
—
Не посетуйте, матушка, что скажу я вам, — молвил Василий Борисыч. —
Не забвение славного Керженца,
не презрение
ко святым здешним обителям было виною того, что к вам в нужное
время из Москвы
не писали. Невозможно было тогда
не хранить крепкой тайны происходившего. Малейшее неосторожное слово все зачинание могло бы разрушить. И теперь нет ослабы христианству, а тогда
не в пример грознее было. Вот отчего, матушка, до поры до
времени то дело в тайне у нас и держали.
— Злочинницы! — резко сказала Манефа, ходя взад и вперед по келье. — Бога
не боятся, людей
не стыдятся!.. На короткое
время обители нельзя покинуть!.. Чем бы молодых учить, а они, гляди-ко!.. Как смирились?
— Ин самоварчик
не поставить ли? — уговаривала гостя мать казначея. —
Ко мне бы в келью пожаловали, побеседовали бы маленько, а тем
временем и матушка Назарета подошла бы и матушка Манефа проснулась бы.
— Пошто
не указать — укажем, — сказал дядя Онуфрий, — только
не знаю, как вы с волочками-то сладите.
Не пролезть с ними сквозь лесину… Опять же, поди, дорогу-то теперь перемело, на Масленице все ветра дули, деревья-то, чай, обтрясло, снегу навалило… Да постойте, господа честные, вот я молодца одного кликну — он ту дорогу лучше всех знает… Артемушка! — крикнул дядя Онуфрий из зимницы. — Артем!.. погляди-ко на сани-то: проедут на Ялокшу аль нет, да слезь, родной,
ко мне
не на долгое
время…
Ко времени окончательного уничтожения керженских и чернораменских скитов [В 1853 году.]
не оставалось ни одного мужского скита; были монахи, но они жили по деревням у родственников и знакомых или шатались из места в место,
не имея постоянного пребывания.
— Признаться сказать, понять
не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он
ко мне
не на долгое
время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил. В ту пору он тобой нахвалиться
не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей
не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде,
не накуролесил ли ты чего?
Поднявшись с постели только
ко второму уповодку [В деревнях простой народ часов
не знает, считает
время по «поводкам».
— А вы на то
не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. —
Не долго спите,
не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело и станет спориться… На ваши работы долгого
времени не требуется, недели в полторы можете все исправить, коли лениться
не станете… Переходи ты, Устинья, в келью
ко мне, у Фленушки в горницах будете вместе работать, а спать тебе в светелке над стряпущей… Чать,
не забоишься одна?..
Не то Минодоре велю ложиться с тобой.
Но пикантно — и для личности будущего издателя"Нового
времени"знаменательно — то, что он мое письмо показал Коршу и сознался мне в этом с легким сердцем. И еще пикантнее то, что сам Корш, уволивший меня без всякой основательной причины, весной, когда Парижская коммуна переживала осаду, обратился
ко мне с предложением:
не хочу ли я по английским газетам составлять заметки об этой осаде.
Года три тому назад я лечил одну учительницу, больную чахоткою. В то
время появились известия, что Роберт Кох, продолжавший работать над своим опозорившимся туберкулином, усовершенствовал его и применяет снова. Больная обратилась
ко мне за советом,
не подвергнуться ли ей впрыскиваниям этого «очищенного» туберкулина.
Везде, на каждом шагу, приходится быть актером; особенно это необходимо потому, что болезнь излечивается
не только лекарствами и назначениями, но и душою самого больного; его бодрая и верящая душа — громадная сила в борьбе с болезнью, и нельзя достаточно высоко оценить эту силу; меня первое
время удивляло, насколько успешнее оказывается мое лечение по отношению к постоянным моим пациентам, горячо верящим в меня и посылающим за мною с другого конца города, чем по отношению к пациентам, обращающимся
ко мне в первый раз; я видел в этом довольно комичную игру случая; постепенно только я убедился, что это вовсе
не случайность, что мне, действительно, могучую поддержку оказывает завоеванная мною вера, удивительно поднимающая энергию больного и его окружающих.
Я все
время хочу лишь одного:
не вредить больному, который обращается
ко мне за помощью; правило это, казалось бы, настолько элементарно и обязательно, что против него нельзя и спорить; между тем соблюдение его систематически обрекает меня во всем на полную неумелость и полный застой.